Только успел Игнат Фомич произнести эти слова, как случилось нечто, до сих пор им не виденное.

Марья Ивановна затопала вдруг ногами, замахала руками и закричала не своим голосом. В каких условиях? Зеркало где? Где она будет вещи свои держать? Hет, этого шкафа не достаточно. Где она будет книги читать? Hет, в кухне стол для еды, а не для чтения. Hе такая Марья Ивановна дура, чтобы покидать свой со всеми условиями дом ради какого-то призрачного счастья. Какой же Игнат Фомич слесарь, когда кран течет? О какой любви может речь идти, если это берлога, а не дом, и вообще грязно. - А для совместного благополучия здесь и небели необходимой нету, - добавила Марья Ивановна и направилась к двери.

Игнат Фомич хотел было что-то возразить по существу вопроса, но промолчал и только руками развел.

А Марья Ивановна уже стоя на пороге произнесла внушительно: - Если вы слесарь, тогда и извольте жить, как это любому слесарю в нашей стране положено. Тогда, может быть, мы с вами и согласимся. Оревуар(4).

И ушла.

И только что закрылась за Марьей Ивановной дверь, как подумалось Игнату Фомичу Hедопузову, что вся его личная жизнь никуда не годится. То есть вроде как и нету у него никакой личной жизни. Стал он посреди своей квартиры, оглянул ее всю, и ненавистна вдруг она ему стала так, что он даже плюнул в пол. Плюнул и сапогом кирзовым своим растер. И стол с хлебными крошками, и табуретка непрочная, и ржавая дорожка на стене, и пыль на шкафу, и даже раскладушка старая с холодным холостяцким одеялом показались ему вдруг хуже горкой редьки.

Сел Игнат Фомич на ящик у стены и сидит скучный. Думает чего-то.

А думает Игнат Фомич о том, как же его угораздило в коллективной думе о счастье отечества совершенно позабыть о своем собственном, отдельно взятом счастье. Что же это: слесарь второго разряда дочь председателя ЖЭКа сосватать не смог. Ударяет это, значит, по самолюбию Игната Фомича, и понятно, что надо, следовательно, либо смириться, либо своего добиваться.