Сегодня картина воспринималась расплывчатой. Даже всегда присутствующая в квартире голубоватая табачная дымка была серо-зеленой. Сибил закашлялась, когда закуривала очередную сигарету, ее лицо побледнело. Приступ кашля ее не удивил, во всяком случае, ничего нового не происходило. У нее была эмфизема легких, доктор еще два года назад советовал бросить курить, но его совет был проигнорирован. Смог в сочетании с курением только усиливал проявления болезни. Здесь Чайлд ничего не мог поделать. Если бы он начал возражать, дело кончилось бы еще одной ссорой.

В конце концов она пошла на кухню, чтобы принять лекарство. Когда она вернулась, на ее лице было вызывающее выражение, но Чайлд оставался спокойным. Он подождал, пока она не села на софу, стоящую напротив его стула на другом конце комнаты. Она бросила зажженную сигарету в пепельницу и сказала:

— Боже, я не могу дышать.

Что означало, что она не может курить.

— Расскажи мне о Колбене, — попросила она, а затем, спохватившись, добавила: — Могу я предложить тебе что-нибудь выпить?

Ее голос упал, она всегда забывала, что он завязал с выпивками четыре года назад.

— Мне нужно расслабиться, — сказал Чайлд. — У меня кончилась травка, сейчас ее не достать. Может, у тебя?

— У меня есть, — сказала она с пониманием.

Сибил поднялась и прошла на кухню. Скрипнула дверца шкафа, через минуту она вернулась с двумя белыми сигаретами с закрученными, как у конфеток, концами. Одну из них она отдала Чайлду. Чайлд понюхал маленький сверток. Запах тут же вызвал у него образы тупоконечных пирамид, построенных ацтеками. Их жрецов с острыми обсидиановыми ножами, обнаженных коричневых мужчин и женщин, идущих по красной равнине под свирепым солнцем. Затем он представил арабские фелюги, скользящие в Индийском океане Почему у него возникали эти представления, Чайлд не знал.