– Точно.

– И ты еще спрашиваешь, помню ли я его!

– А что такое?

– Он добр и не привередлив. Таких бы побольше. И напрасно он пижонит и корчит из себя, как ты говоришь, странного типа.

– Сегодня вечером он не заходил к тебе?

– Нет, – вздохнула она. – Ни сегодня, ни вообще в последнее время.

– Ну, тем хуже. Для него, для тебя, для меня. И все же спасибо тебе, Габи.

– Не за что.

Она посмотрела на меня взглядом побитой собаки. Наверно, недоумевала, к чему этот допрос и не обернется ли он, в конце концов, тем, что очередная черепица упадет ей сверху на голову. Таких черепиц у нее ужеполный набор, хватит на крышу нормального размера. Крышу, которая была бы ей очень кстати на этой улице, где клиенты доставляли ей, конечно, меньше неприятностей, чем фараоны и непогода...

Неожиданно я почувствовал к ней жалость.

Наверное, из-за жуткой хандры, которая грызла меня с тех пор, как я шатаюсь по этим местам, где никогда ничего не происходит, где жизнь начинается только ночью. Да и чего ради здесь живут, черт возьми? ВДБ. Вся для брюха. Среди запахов туш и вырванных из земли овощей. И днем здесь не лучше. Лавки для трудового люда, если не сказать, для прислуги. Лишь к площади Пале-Руаяль начинаешь вдыхать менее гнусные ароматы, но там все портит близость министерства финансов.

А на набережных птицы заключены в клетках. Чирикают, тщетно взывая о помощи. Но не больше свободы и у птиц в Тюильри. Хотя оттуда они ни с места. А это всего лишь клетка покрупнее, в великолепном окружении, и только! Голуби нахально испражняются на каменных мужиков в нишах по улице Риволи, и на туристов, выходящих из Лувра с вытаращенными от восторга глазами. И все это вовсе не смешно, а скорее мрачно. Единственные развлечения – кражи из музейных собраний (Джокондаперед войной 14 года, Безразличныйперед войной 39, а в эти дни – перед какой? – портрет кисти Рафаэля), да и то они весьма обманчивы.

Глава вторая