«Эх, тяжела житуха российского мента…» — с грустью подумал Соловец.

Вызванные для разговора к дознавателю Безродному, вот уже почти сутки пребывающему в следственном изоляторе УФСБ на Литейном, 4 и дающему инициативно-чистосердечные показания о своих связях с Пекином, трое граждан неодобрительно покачали головами, наблюдая за финалом перемещений Удодова по открытому пространству, и вернулись каждый к своему занятию.

Старушка в зеленом пальто продолжила вязать пинетки.

Молодой человек аспирантской наружности в неброской, но дорогой дубленке светло-серого запястье, выглядящими довольно скромно, но при этом стоимостью в две с половиной тысячи долларов, возвратился к чтению статьи в газете «Новый Петербургь», которая была посвящена недавним приключениям какого-то судьи Шаф-Ранцева, в пьяном угаре скакавшего голым по стойке бара в клубе «Бада-Бум» и расколотившего лбом панорамное стекло шесть на четыре метра.

Мужчина, похожий на сильно невыспавшегося слесаря, вновь приступил к разгадыванию кроссворда в журнале «Вне закона».

Наконец отворилась дверь туалета, и пред очами Соловца предстал Опанас Котлеткин.

Сержант держался независимо и смотрел мимо начальника «убойного» отдела.

Рукава его серенького кителя были мокры до локтей.

На груди также расплылось влажное пятно.

— Что ты там столько времени делал? — зашипел Соловец, оглядывая Котлеткина, чей вид никак не походил на плакатный образ питерского милиционера, должного быть рослым, подтянутым, широкоплечим, с печатью интеллекта на высоком лбу и усталыми, но добрыми глазами. — Раков в унитазе ловил?