работу побежали. Он свой пошивочный цех оставил и вместе с местным районным комиссаром явился. В руках отец держит ведро водки. Комиссар зад свиньи. Умирать буду, а забыть этого никак нельзя. Роскошь, да и только. Откуда что взяли. И борщ помню. Борщ на славу! Хотел бы забыть, но сделать это невозможно. Все ячейки в туалетах моего обратного пути были мои. Не одной не пропустил. Точно помню. А ведь, казалось, водкой борщ запивал! Но как только в часть прибыл и приступил к своим обязанностям связиста, то все как рукой сняло. Бывает же такое. А впереди чего только не было… И наступали, и отступали, и на месте топтались. И все сначала да ладом. Погибали люди, погибали. А мне вот удалось выжить. Ничего в войне хорошего нет. И не вспоминаю ее никогда. Она сама вспоминается, Ухает и плывет в ушах. Перед окончанием войны случилось мне послать отцу несколько пачек трофейного сахарина. Он его продал. А

13

деньги для меня сохранил. С ними я и во Львов явился. Гол как сокол, но при деньгах. С большим трудом вернул нашу квартиру. Она поляками была заселена. Кое – как удалось отвоевать ее обратно. Сделать это удалось и только потому, что я орденоносец-фронтовик. И затем, через год, вызвал отца с семьей обратно. А потом женился, переехал в отдельную комнату другого дома, пошли дети. Казалось, в тесноте да не обиде. Но куда бедному еврею податься?

Глава IV