Не тот ли день, когда мы вчетвером

Сидели у пустынного залива,

Помалкивали каждый о своем

И допивали таллинское пиво?

О нет, не тот. Но даже этот день,

Его необъяснимые печали,

Бесшумно наползающая тень,

Кофейня, лодки, карлик на причале,

Неясное томление, испуг,

Седой песок, пустующие дачи

Все было так ужасно, милый друг,

Что не могло бы кончиться иначе.

1993.

ЧЕТВЕРТАЯ БАЛЛАДА

Андрею Давыдову

В Москве взрывают наземный транспорт

такси, троллейбусы, все подряд.

В метро ОМОН проверяет паспорт у всех,

кто черен и бородат,

И это длится седьмые сутки. В глазах у мэра

стоит тоска.

При виде каждой забытой сумки водитель

требует взрывника.

О том, кто принял вину за взрывы,

не знают точно, но много врут.

Непостижимы его мотивы, непредсказуем его маршрут,

Как гнев Господень. И потому-то

Москву колотит такая дрожь.

Уже давно бы взыграла смута, но против

промысла не попрешь.

И чуть затлеет рассветный отблеск

на синих окнах к шести утра,

Юнец, нарочно ушедший в отпуск,

встает с постели. Ему пора.

Не обинуясь и не колеблясь, но свято веря

в свою судьбу,

Он резво прыгает в тот троллейбус,

который движется на Трубу

И дальше кружится по бульварам ("Россия"

Пушкин - Арбат - пруды)

Зане юнец обладает даром спасать попутчиков

от беды.

Плевать, что вера его наивна. Неважно,

как там его зовут.

Он любит счастливо и взаимно, и потому

его не взорвут.

Его не тронет волна возмездии, хоть выбор

жертвы необъясним.

Он это знает и ездит, ездит, храня любого,

кто рядом с ним.

И вот он едет.

Он едет мимо пятнистых скверов, где визг

играющих малышей