Холкрофт недоверчиво воззрился на банкира, почувствовав, как кровь отхлынула от лица. За вагонным окном звуки вокзала слились в какофонию приглушенных аккордов, едва доносившихся сквозь толстые стенки вагона.

— Но не думайте, что вы можете завладеть сразу всей суммой, — сказал Манфреди, откладывая письмо на край стола. — Там есть некоторые условия, которые, впрочем, для вас не представляют никакой опасности. По крайней мере, насколько нам известно.

— Условия? — Холкрофт понял, что говорит шепотом. Он попытался взять себя в руки. — Какие условия?

— Они изложены очень четко. Эта огромная сумма денег должна быть потрачена на благо людей в разных уголках мира. Ну и, разумеется, какая-то часть денег предназначается лично для вас.

— А что вы имели в виду, сказав, что в условиях нет ничего опасного... насколько вам известно?

Увеличенные стеклами очков глаза банкира сощурились, он отвел на мгновение взгляд, и по его лицу пробежала тень тревоги. Манфреди полез в лежащий на столе кожаный «дипломат» и достал из него длинный тонкий конверт со странными пятнами на обратной стороне. Это были четыре круга, похожие на темные монеты, приклеенные к уголкам конверта.

Манфреди положил конверт под лампу. Круги оказались не монетами, а восковыми печатями. Все печати остались нетронутыми.

— Согласно инструкциям, данным нам тридцать лет назад, этот конверт — в отличие от письма вашего отца — нельзя было вскрывать. Он содержит нечто, не имеющее отношения к договору, который мы составили, и, насколько нам известно, Клаузен не знал о существовании этого конверта. Его письмо убедит вас в этом. Конверт попал к нам в руки спустя несколько часов после того, как курьер доставил нам письмо вашего отца, — последнее, что мы получили от него из Берлина.