Меня стало затягивать в очень темную и бесконечно глубокую воронку, а напоследок я успел услышать голос Катюхи:

— Не забывай посылать почтовые переводы!

6.

Утром я увидел, что моя подушка сырая чуть ли не насквозь, словно ее и впрямь всю ночь поливал дождь. Катюха сонно заворочалась рядом и, приоткрыв один глаз, пробормотала:

— Ну ты и стонал сегодня ночью... Я думала, что тебя насилуют!

— Спи давай, — буркнул я и вылез из-под теплого одеяла в холодную действительность буден.

Придя на работу, я долго не решался сесть за компьютер, зная, что сразу же полезу смотреть почту. А там... пусто. Или очередные возмущения Люси. Я даже не знаю, что огорчило бы меня больше. Пожалуй, все же пустота.

К счастью (подумать только, что стало для меня счастьем!), прибежала Гена, потрясая над головой листами с моими отчетами.

— Максим Андреевич! — захлопала она маленькими глазками под стеклами очков. — Я ничего тут не понимаю!

«Естественно, — подумал я. — Удивительным было бы как раз обратное!» Но вслух вежливо сказал:

— Доброе утро, Генриетта Тихоновна!

— Да-да-да-да! — словно китайский болванчик, затрясла головой Геша. — Доброе! И вам — того же... Это самое... Отчеты... Вы сверялись с формой? Инструкция... это самое... Уточните, там номер письма... этот, я в прошлый раз вам... Там у вас? Вот и это тоже!

Я периодически кивал, примерно после каждого третьего Гешиного слова. Мне трудно было удержаться от смеха, но я все же держался, мысленно вызывая перед свой взор всяческие печальные картины: бездомных, голодных собачек и кисок, безжалостно вырубленные леса, умственно отсталых детишек... Последняя картина получилась у меня особо реалистично, только у всех недоразвитых деток было почему-то Гешино лицо.

Валя и Юля за спиной Генриетты Тихоновны уже лежали грудьми на столах, судорожно сжимая ладонями рты. К сожалению, я так поступить не имел возможности, поэтому лишь крепко-крепко сжимал челюсти. Стало даже больно (зубы давно бы надо полечить!), но это сейчас оказалось даже кстати — напирающий смех слегка отступил.