— Значит, замочить и уничтожить. Когда противник перейдёт в наступление, выманить его на лёд, чтобы он провалился, затем построить редуты и временно сдать Москву. К зиме обеспечить морозы. Они у нас лошадей будут жрать!

— Они их и так жрут, — почтительно возражает начштаба.

— Молчать! — орёт генерал. — Ёб вашу мать! Под трибунал пойдёте, на гауптвахту! Двести суток ареста без нижнего белья!

Начштаба уводят, за кулисами слышен выстрел. На сцену выходит новый начштаба, точно такой же, как предыдущий.

— После полного разгрома неприятеля фланговым ударом берём Измаил, выходим к Эр-Рияду и водружаем над главной мечетью красное знамя. Молчать, блядь! Я, блядь, сказал — красное! Обеспечить Егорова и Кантарию!

Начштаба хочет что-то возразить — видимо, про Кантарию, — но не возражает. Вбегает запылённый фельдъегерь:

— Разрешите доложить! Неприятель прорвался в тыл и захватил Макдональдс в Чертаново. В бухте Тикси дизентерия. В Самаре голод. В Петербурге отец изнасиловал дочь.

Падает и умирает.

Генерал тяжёлым взглядом смотрит в зал.

— Так победим, блядь? — спрашивает он угрожающе.

Зал встаёт и выходит. На улице зрители строятся в колонну, проходят маршем мимо мавзолея и уходят на фронт. Наиверховнейший трижды наиглавнокомандующий молча смотрит им вслед. Победим, блядь.

Свобода

«Я выбрал свободу», — сказал какой-то мудак.

А я иногда с людей просто хуею. Какую в жопу свободу? Какая вообще у людей может быть свобода? Свобода избирать и быть избранным, что ли? Свобода уличных шествий, частного предпринимательства и другие необходимейшие свободы, которых так хотели взявшись за руки друзья, чтоб не пропасть поодиночке? А вот у волка нет никакой свободы уличных шествий, и ничего, неизвестно ещё, кто из нас счастливей.

И вообще, какая в жопу разница — северная корея или южная? По мне так в обеих одинаково хуёво.

Как только человека выпускают из лагеря и дают ему не свободу даже, а возможность передвижения по какому-то участку земной поверхности без конвоя, первое, что делает этот человек, — он обносит этот участок забором, объявляет его священным и усаживается за этим забором с берданкой в ожидании того, кто через этот забор перелезет.