– Мы только что от неё. Печальное зрелище. Что ты-то теперь собираешься делать?

А я – пожал плечами, не понимая, зачем что-либо отвечать, поддерживая инициативу друга. Разлил вино по бокалам, мы выпили. Кто-то начал разговор чём-то постороннем, и я с благодарностью посмотрел на этого человека. Снова пили, даже смеялись, потом разошлись. Закрывая дверь, я подумал, что жизнь более не зависит ни от моих желаний, ни от радужных перспектив будущего. Мне даже показалось, что книги не порадуют меня своей таинственностью как прежде. Ошибался я, или нет, не знаю, пока же господствовала вокруг меня пустота, и только. Мария умерла в девятнадцать лет, исчезнув метеором прозрачного ночного августовского неба, умерла в возрасте, когда разговоры о смерти представляются вечными и важными, а ещё такими далёкими и нереальными, что сердце воспринимает их с оправданным детским восторгом, не понимая всей важности не проникновения в суть запретной темы «– Понимаешь, чувствовать жизнь – в дыхании, в запахе ветра, в деревьях, людях спешащих куда-то, это всё равно, что рассматривать лежащий на ладони белый лист бумаги. А в смерти – таинство, загадки её понятны не многим. Что ждёт нас за гранью Неведомого? Ты задумывался об этом?» Я задумывался, но не отрезвлял её благоговейный ужас, предпочитая не терять ни одной минуты отпущенного нам времени, она же была уверена, что вечность не состоит из чего-то мерзкого и похожего на боль. В своих предположениях она ассоциировала вечность с очередным продолжением жизни. И что оставалось делать в подобном случае? Только ждать. Конечно, позже, я понял, что на фоне чёрного мистицизма Мария безгранично любила жизнь, и наивно боялась расстаться с ней в одну из жарких или холодных ночей. Что вся её отвага сводилась к желанию не оказаться слабой в решающую минуту. Жаль только, что за основу самовыражения она взяла чёрное и отторгающее, вместо того, чтобы в солнечном свете выразить свою истинную любовь миру.