"Вот и все, - подумал молодой человек. - Нет больше Геннадия Сергеевича." Какая-то пустота легла на сердце, словно его поместили в стеклянный непроницаемый сосуд. Он стал вспоминать их последнюю встречу, тридцать первого декабря, четыре дня назад, за несколько часов до наступления Нового Года. Старик предвидел, что скоро умрет, но относился к этому с философским спокойствием. Даже шутил. Он вообще был остроумным человеком. Не таким, как одесские хохмачи с двойным гражданством, готовые смеяться над всем русским и веселиться при любом режиме - лишь бы побольше помоев и грязи, в которых так хорошо хрюкается. Этих он презирал, а эстрадных юмористов, развивая теорию Дарвина еще дальше, считая их происходящими не от обезьян, а от каких-то заразных венерических бактерий.

- Вот смотри, Анатолий, - сказал он в тот день, лукаво улыбнувшись. Сейчас я нарочно выключу телевизор - если он у меня еще работает, сто лет не заглядывал в эту черную дыру, - и что же мы увидим? Страшно подумать! Либо хронических идиотов, от которых сводит скулы, либо, лукавых умников с рогами и копытами. Развлекательные программы пойдут позже - все эти эстрадные дрыгающиеся марионетки, нахапавшие летом, во время выборов денег, выползут часа через два. Сейчас у нас восемь, время новостей. Значит, мы увидим волосатое личико Свадидзе или прелестницу Сорокину. А ближе к полуночи следует ожидать явление политиков - час нечисти. Тут уж никак не обойтись без "наших друзей". А за пять минут до Нового Года покажется из-под одеяла Сам. Как привидение - детишек пугать. Дали бы лучше старику умереть спокойно, хватит ему народ смешить.

- А вы - колкий человек, - заметил Анатолий, поправляя вечно сползающие на нос очки. Он смотрел на загоревшийся экран телевизора, по которому с диким ржаньем скакали обезумевшие кони - невольно пришли на память слова Гоголя - куда ты мчишься, Русь? - И неплохо осведомлены о том, что творится вокруг, - добавил он. - Вон, даже все светские сплетни знаете. Как удается, если не секрет?