Он открыл дверь. В Мире было необычно тихо. Эдвин думал, что Мама будет ждать его веселая, счастливая, отдохнувшая. В холле было пусто.

В лощинах Мира легкой недвижной пеленой стоял туман. Ничьи шаги не нарушали тишину, среди холмов было спокойно, первые солнечные лучи не играли искрами в серебристых источниках, балюстрада, как некое доисторическое чудовище, тянула кривую шею, силясь заглянуть в его комнату…

Эдвин сошел в гостиную.

Из гостиной отправился в столовую.

— Доброе утро, Мама.

Мама, в блестящем зеленом платье, спала на полу, рука ее все так же сжимала стакан. Поблизости, в камине и рядом, валялись осколки стекла.

— Мама?

Лицо ее было бледным, расслабленным; наверное, ей снились приятные сны.

Не желая ее беспокоить, Эдвин сел за стол, но с удивлением обнаружил, что там пусто. Всю жизнь он находил на столе еду, но не в это утро. Он беспомощно уставился на стол.

Немного раньше он слышал, как за дверью тявкал какой-то зверь. Очень настойчиво. С чего бы?

Эдвин подошел к Матери.

— Мама, просыпайся, просыпайся же.

Она не откликалась. Прежде у нее случались приступы упрямства, но теперь она даже не шевелилась.

— Мне идти в школу? Я есть хочу.

Полчаса он сидел на стуле, ожидая, что еда появится по волшебству. Она не появилась.

— Ладно, — сказал он наконец. — Спи дальше, мама. Я пошел наверх, в Школу.

На Верхних землях было сумрачно и тоскливо. Белые стеклянные солнца, светившие с потолка, теперь не светили. Это был день зловещего тумана в Мире, в темных коридорах, на бесшумных лестницах, в темных пыльных комнатах, и пока Эдвин там бродил, в нем росло ощущение какой-то неправильности. Что-то вокруг менялось.

Он снова и снова стучался в дверь Школы. Но вот она со стоном, сама по себе отъехала внутрь.

В Школе стояла темень. Плиты очага успели остыть, в глубине не тлели огоньки, по потолку не метались тени. Шторы на окнах были опущены. Книги стояли на полках. Не слышалось ни звука.