Обнаружив в эхе, явно незначительную шероховатость очередного письма Сергеенко, Слай написал ему мылом, с просьбой пересмотреть стилистику и подогнать ее в какие-никакие рамки русского языка. Письмо было написано отнюдь не в злобно-ругательно наездной манере, упаси Бог, наоборот, оно было жалобно-вопрошающим, и ловушка сработала. Ответ мэтра был именно таким, какаим и ожидал Слай. Hадменно-напыщеным и в то же время снисходительно-заботливым, как обращаются к неразумному, но докучливому ребенку. "Спасибо, что не начал свое письмо со слов - "Мой юный друг!", подумал Слай, о чем тут же отписал новому знакомому. Смысл ответа фантаста был для него не столь важен, там говорилось о том, что не ему, зеленому поинту учить зрелого мастера словесности русскому языку, и далее приводились правила и примеры, из которых следовало, что Лукьян был изящнее Эзопа, и выразительнее Канта, что впрочем не так уж и далеко от истины, но не в этом заключалась суть дела. Ведь это был всего лишь крючок, наживка для литератора, и смысл ее был лишь в привлечении к себе внимания. Hу а дальше дело техники. Общение поклонника и его кумира продолжалось не очень долго, последнего все время отвлекало написание новой книги "Близкие отмели", и Слай войдя в положение прекратил переписку, но своей цели он уже итак достиг. Теперь можно было без угрызений совести вставлять в свои письма, беседы и телефонные разговоры эффектную фразу - "Когда я переписывался с Лукьяном Сергеенко, он мне так прямо и сказал, Артем:... и дальше вставлять любую удобную для себя метафору, преувеличение или даже откровенную ложь, которые так часто завершают предложения типа: "А вот во времена моей молодости...", или "Когда я был за границей...", или "Один мой знакомый доктор считает..." Посылать свои литературные потуги Лукьяну Слай не решился.