даже не просто большой, а даже обширной). Позже, очень редко находился хоть кто-то, кто соглашался на знакомство со мной. Hе могу сказать, что все они были настолько злы ко мне, а я ВСЕХ попадающих мне на глаза старался рвать, кусать, сжигать, уничтожать. Hет, я с тихой настальгией вспоминаю старика Hэба, который так и не вернулся, и не указал место, где он все-таки появиться (надеюсь, что или он мне как-то попадется, или он сможет меня найти). С улыбкой вспоминаю старого философа, который жил в какой-то пещере, и который отказывался оттуда выходить, чтобы посмотреть на окружающее. Вспоминаю, как он в первый раз меня увидел,: только после того, как проснулся после жуткого похмелья, в неудомении, как он оказался у себя дома. Туда я сам его вернул, когда он упал мне откуда-то сверху на шею, встал, споткнулся о хвост, обозвал кобылой с чешуей, и опять упал: потеряв сознание от уже выпитого. Вспоминаю, какие мы с ним устраивали споры на теологические темы, которые переростали вместо университетских жарких драк, в жуткую многодневную пьянку. Помню тот тихий монастырь, где монахи, закрывшись желтыми балахонами, абсолютно незамечали царящий вокруг холод, и что-то изучали в струях сыплящегося песка, дующего ветра, или плеске воды, помню их, и их Главного, старика, который в свою почти сотню лет неплохо бегал и ломал руками камень, как мы разговаривали с ними о мире, времени, жизни, просто говорили, сидя на скалах в лучах заката или рассвета, около водопада, слушая рев падающей воды. Помню ту женщину, которая умудрилась не только вылечить раны, которые я получил после того, как почти неделю преследовался какими-то полоумными грифонами днем и тупыми горгулиями ночью, но и вылечила больной зуб у Башки, который сломали там же (попытался зубами взять горгулию за горло: в итоге ее хоть и в песок и пыль покрошил, но и себе зуб сломал - гранит!). И еще помню Азраэха...

Плен: что ли?

Азраэх, странный старик, маг-шаман-колдун, который постоянно кутался в свой тяжелый иссиня-черный плащ, тот, кто почти ненавидел свет до такой степени, что в случае, если все-таки необходимо было выйти на улицу, то сразу надевал широкий копюшон, полностью закрывающий лицо, завутывался в плащ, и шел, тяжело опираясь на свой черный посох, увенчанный когтистой лапкой, судорожно сжимающей сферу горного хрусталя.