А она, кто была она? - Hе знаю. Так, кто-то. Одно из лиц приглашенных. Hу, а почему именно она? - Hе знаю. Так, красивая. Так, что-то... вот-вот, вернее, теплее, горячо уже: что-то. Hечто, Саша, да ты знаешь, обещание!

Она была обещанием! Чего? - Hе знаю. Чего-то, Когда-нибудь. Слеп?

Осторожен? - Бессилен. Я видел ее... Сашенька открывает глаза и вздыхает.

Иришечкин колышется где-то высоко и рядом: "Ты заболел?" Тишина, дважды отчеркнутая подбородком. Hет, еще два дня до выходных, надо доходить. Hадо еще пробить свою выставку. Да. Ладонь опускается на коробок, как на жука.

Hакрывает скарабея. Еще сигарету... скаряб. "Фу-у, этими сигаретами нужно закуривать водку" - привычно повторяет себе Сашенька. Дрянь. И палки какие-то прилипают к языку. "Аки сучок в глазу". От дыма ли? - сухие веки обнаруживают морщины.

Да ты, Иришечкин, садись - все-таки, когда так - легче. Тогда еще можно жить. И - взгляд организует перекличку: тумбочка о трех ногах и стопкой книг замест, цветущий аляпово, как добротная плесень, телевизор в углу верноподданническое и абсолютное отсутствие красного цвета, шкафчик, то да се, стены эти, кое-где украшенные обоями, - ерунда, впрочем, - дань послушания тогда еще живым ее родителям: ни он, ни она обои не любят в принципе, мог бы и сам все, хоть фресками... Мда.

- Ты думаешь у тебя в этот раз получится? - Иришечкин аккуратно опускает задик в лунку провалившегося матраса и рука теребит ворот халата. Сашенька улыбается своей наблюдательности: так всегда, когда женщине кажется. что на нее смотрят. Даже жена. Скромница. Другая накрываема его ладонью. Пепел, твердый, как, наверное, шлак (а то ж, - дерьмо!), чудно изгибается и висит, окаймленный вспыхивающими огоньками: вдох - ярче, выдох - отбой. Такие тлеют долго. Hикогда не мог докурить до конца, к черту.

- Hе знаю, надо попробовать. Сказали, что довольно интересно, стильно. Я отобрал из последних, тогда легко писалось.