- Уймись, Василич, наскучил!

Дабы вернуть себе расположение самодержицы, Ломоносов прямо за столом принялся за очередную хвалебную оду, но дело не шло дале одного куцего двустишья: Великая Екатерина, О! Въезжает в Царское Село.

- "О", - ворчал недовольно Ломоносов. - Что это за "О" такая!

- Шестнадцатая буква русского алфавита-с? - подобострастно подсказал юркий помощник его Крюхтенсбункель, которого Ломоносов ценил за полное отсутствие в том немецкой высокомерности.

- Может лучше "О-го-го"? - размышлял Михайло, мимоходом одарив нерасторопного колбасника увесистой мужицкой затрещиной и одновременно силясь другой рукой выловить из кадушки соленый огурец.

Пытаясь найти вдохновение, наш гений вынул из заветного сейфа любимый калейдоскоп, установил его посреди кабинета, попенял себе же за необходимость пользоваться ножным приводом и, встряхнув прихотливый тубус, вгляделся в его сияющие недра...

А в Версале бледный от гордости и от беспробудного блуда Жоффруа показывал королеве и собравшемуся вокруг нее избранному обществу свою камеру и рассказывал о перенесенных за честь Франции страданиях. Перед камерой установили увеличительное зеркало, но увеличивать-то пока было и нечего.

- Устройство сей камеры нам хорошо известно, - изрек граф д'Армоньяк, круча вороной ус. - Желательно нам увидеть оного мужа, по-русски речащего.

- А может, лучше свежий анекдотец, - пожелтел Суиратон, ибо уж стал сомневаться, не привиделась ли ему в голодном бреду образина инородца из северной страны.

Hо желтеть пришлось недолго: как по заказу въедливого крутоусца в камере возникло изображение искомой персоны.

- Опять ты, шпиён, - пробасила она и плотоядно закусила каким-то невиданным, зеленым в пупырышках, фруктом, отчего сок потек по парику. Собравшиеся затаили дыхание.