Боль, сжавшая ледяным обручем его сердце в далеком октябре, не проходила. Может, она стала чуть менее острой, но зато стягивала этот обруч все туже и туже. Не помогли ни водка, которой он три месяца кряду глушил любые проблески сознания, ни психологи, к которым он под натиском друзей обратился позже. Не помогало ничего, даже столь любимая ранее работа в газете. Впрочем, оттуда Алексея вынуждены были уволить через пару месяцев после трагедии, поскольку на работе он практически не появлялся, а если и появлялся, то в таком виде, что лучше бы уж не появлялся совсем. Главный редактор долго терпел поведение Алексея, поскольку работником он был хорошим, да и человеком замечательным, но и самому бесконечному терпению когда-нибудь все же наступает конец. Уволили Алексея, правда, не по статье, а “по собственному”, — все же главный был далеко не скотиной. И даже, занеся ему самолично домой трудовую книжку и остатки зарплаты, начальник сказал, глядя в красные, с опухшими веками глаза Алексея: “Ты решил идти вслед за ней? Это твое дело. Но ведь и ТУДА надо уходить человеком. Зачем ты ей нужен ТАКОЙ? А если передумаешь все же себя гробить — возвращайся! Приму назад и ничего не вспомню”. Из дикого трехмесячного запоя Алексей все же тогда вышел, правда, продолжал выпивать довольно часто, но не скатываясь уже в пропасть безумия. Однако на работу не вернулся. Он потерял к ней всякий интерес. Он потерял интерес ко всему, он потерял интерес к самой жизни. И тогда Алексей решил, что дальше так продолжаться не может.

Он был поздним и единственным ребенком в семье. Маме было уже почти сорок, когда он появился на свет. А когда ему было двадцать восемь — мамы не стало. Отец, крепкий еще семидесятилетний мужчина, сгорел как свечка после смерти жены за каких-то полгода. А еще через полтора года не стало Ларисы. Ничего больше не держало Алексея на этом свете. Друзья — сплошь отцы счастливых семейств — не могли заполнить собой пустоту в его сердце и осветить черную темень в душе.