— К его светлости нельзя, — писклявым, но официальным голосом сказал Севик, когда я потянулся к двери.

— Ты что, милый? — сказал я строго, взяв его за плечо. — Заболел?

— К его светлости нельзя, — повторил Севик.

А Андрюшка, растопырив руки, загородил дверь.

— Его светлость занята.

Толкаться у дверей с этими сопляками было глупо, поэтому я спросил:

— А что с его светлостью? Она принимает ванну?

— У его светлости сейчас Генеральный Совет.

— Так мне как раз туда и надо.

— Ты не член, — неуверенно сказал Андрюшка.

— Член, милый, член, — возразил я, бережно отстраняя его. — Пожизненный и непременный.

— Пароль! — пискнул Севик.

— Это потом, — сказал я и вошел в прихожую.

Борька вел заседание Генерального Совета с таким спокойствием, как будто это было его основным занятием в течение всей жизни. Он выглядел величественно и небрежно в своей белой майке и синих брючках, на правом кармане которых была прожжена аккуратная дырка: как будто бы сквозь карман стреляли.

Напротив герцога за круглым столом сидели его прославленные лейтенанты. На девчачьем личике Левки было написано почтительное внимание. Трудно было поверить, что этот человек покрыл себя славой, спустившись по сетке лифта с восьмого до первого этажа. Босиком, разумеется, чтобы удобнее было цепляться большими пальцами ног. Он не спорил ни с кем и не доказывал никому свою храбрость: просто вышел из квартиры, разулся, сбросил ботинки в лестничный пролет и слез. Надо же было как-то спускаться, а что этот способ хуже любого другого — это еще надо доказать.

Рядом сидел Виталька из второго подъезда, юноша лет одиннадцати, щуплый до невозможности, с заросшей рыжими волосиками шеей.