— А это не может быть оттого, — спросил Дэйн, неуверенно улыбнувшись, — что мы просто знаем, где тот, другой, должен скорее всего быть? Мы так давно работаем вместе, отлично знаем расписание друг друга — почти как свое.

— И это правда, — согласился Тау. — Еще одна причина, из-за которой я так долго ничего вам Не говорил. Я хотел посмотреть, не придет ли кто-нибудь из вас к тем же выводам.

— Это недавнее прошлое. — Али откинулся на стуле. — А что будет дальше? Если Викинг забудет пригнуться перед люком, будет у меня синяк на лбу? Или если Джаспер во время вахты пропустит ланч, проснусь ли я на смене вахт с мыслью о венерианском грибковом супе?

Али говорил легко и небрежно, и на его смуглом лице и в черных чуть припухших глазах отражался только интерес, но Тау знал, что он злится. Для Али новые горизонты медицины и развитие возможностей человека мало что значили по сравнению с перспективой, что кто-то или что-то может вторгнуться в границы его частной жизни. Это значило, что ты не можешь просто уйти в свою каюту, когда хочешь быть один, и покрепче закрыть дверь, потому что это будут знать все четверо.

— Не могу сказать с уверенностью, — ответил Тау. — Когда стало ясно, что наши проблемы с кредитом на Бирже решены, капитан дал добро на покупку последних данных медицины. Я копаюсь в них с тех самых пор, как мы покинули зону космоса микосян. Ничего, прямо связанного с вашим случаем, я не нашел — и это неудивительно, — но есть кое-какие данные, позволяющие мне строить гипотезы о безграничных возможностях биологической адаптации человека.

— И что из этого следует? — спросил Али.

— Из этого следует, что у нас есть три альтернативы, каждая ведет в двух направлениях. Первая: вы ничего не делаете, и ничего больше не случается. Возможно, что синдром вообще исчезнет. Или же, наоборот, этот потенциал возрастет.

— Второй выбор: мы пытаемся с этим бороться? — спросил Али, и улыбка его чуть искривилась.