Бывает, правда, что кто-то в обморок грохается или беспричинно рыдать начинает, но это же не смертельно. Вот только с персоналом беда. Текучка жуткая. Только руководство держится подолгу, потому что сидит не в здании, а в отдельной пристройке. Там ничего особенного не происходит. Hо скоро всем нашим бедам - конец. Подобрано отличное здание где-то в районе окружной дороги. Там и воздух чистый, и помещение уже освятили без всяких проблем. Да и лозаходец со своей рамкой ходил-бродил, но ничего плохого не нашел. Помещение там, конечно, поменьше, но мы уже готовы в "хрущобу" переехать, потому что сил никаких нет.

- Ты постой, - сердится бандерша, - языком не мельтеши. Ты толком говори - какое старение тут происходит.

- Как это какое? - удивляюсь я. - Обычное старение организма. Я еще тогда не знал ничего, поэтому привел в этот зал свою жену работать, которая на пять лет меня младше. Проработала она тут два годика, и все! Вешалки! Я-то все никак толком не замечал: Hу сами понимаете - жена. Привык я к ее наружности. А что меняться постепенно начала... Hу, думал, прическу плохую сделала или наштукатуриться забыла. Hо тут недавно взял фотографию музейных работников, которая как раз два года назад была сделана, посмотрел - мама моя дорогая! Она же постарела лет на двадцать или сорок, а я по причине болезненного алкогольного синдрома ничего не замечал.

Тут в зал входит Калерия, подходит ко мне и говорит:

- Hу что, милый, заканчиваешь работу? Когда домой пойдешь, не забудь купить хлеба и молока. Да, и еще обязательно апельсинов купи. Hам же завтра к сыну в тюрьму надо пойти.

- Хорошо, - отвечаю, - любимая. Я все сделаю, ты не волнуйся.

Калерия меня целует в щечку и уходит.

- Это она? - потрясенно спрашивает бандерша.

- Да, - вздыхаю я. - Она. Дражайшая моя Калерия. Видали, как искорежило ее? А ведь она - еще совсем молодая. Hу ничего. Скоро всем нашим бедам конец придет.