Не скажу, что это огорошило так, как это было в восемьдесят втором, когда умер Брежнев. Все-таки ждали, ждали. Но стало не до всяких там '2000'. Вот значит как. В прошлом году пьяного Витьку провожал, а теперь президента.

Звук курантов потонул в радостных воплях и канонаде китайской пиротехники за окном. И… выключилось все, что могло выключиться. Смолк телевизор, так и не взяв первой ноты праздничного шоу. Перестал утробно урчать холодильник. Свет само собой, погас. Поперхнулся и затих радиоприемник на кухне, а это значило, что и в Останкино те же дела. Это уже серьезно!

В наступившей темноте я мог различить лишь светлое пятно белоснежной Олиной кофточки, специально купленной к Новому году. Подошел к окну и отдернул тяжелые плотные шторы. Это дало хоть немного света. Энтузиазм трудящихся, без устали посылающих в небо одну ракету за другой, позволил и двору, и близлежащим улицам не заметить в момент погасших фонарей.

– Весело, - Оля уже доставала с антресоли коробку с толстыми парафиновыми свечами.

– Романтично, - я прикурил от первой же зажженной свечки.

Вообще-то дома мне курить запрещалось, но в новогоднюю ночь мне делали исключение. А тут еще такое.

– Тебе какого салата положить? Крабового или 'мимозу'?

– Какой найдешь в этих потемках.

Мне отчего-то стало грустно. Эти новогодние огоньки-шмагоньки я и раньше никогда не смотрел, но все-таки отсутствие привычного фона угнетало.

– Выпьем еще? - Оля сама потянулась за бутылкой вина.

Она у меня молодец! Никогда не унывает.

Чокнулись за здравие Чубайса (чтоб он шпротами подавился).

Попробовав того и этого, я откинулся на спинку стула и достал еще одну сигарету.

– Не слишком ли часто?

– Последняя, чесслово.

В коридоре послышался шум. Ага, ребятишки из семьдесят восьмой. Отстрелялись. И тут же в дверь постучали. Витек. Надо же, еще на ногах!