Она вдруг загорелась этой идеей и начала умолять меня, отказываясь слушать какие-либо доводы. Мы со Светкой на пару едва успокоили ее, пообещав завтра с утра отправиться в больницу. Случившееся сильно потрясло ее, и я потом всю ночь слышал, как она плакала за стенкой. Наверное, она догадывалась о том, что с дядей Лешей все не так благополучно, как я пытаюсь представить. А может быть, к этому недоверию примешивалось чувство жалости к себе? Не знаю.

Утром нас не пустили в палату к дяде Леше. Доктор был категоричен в своем отказе. Он лишь сказал нам, что пока никаких изменений нет, дядя Леша в сознание не приходит, но шансов на успешный исход больше, чем… Он не стал продолжать, но мы и так все очень хорошо поняли. Тетя Таня смирилась с тем, что ее не пускают к мужу, а только смотрела во все глаза на доктора, боясь пропустить хотя бы одно слово.

Потом я отвез их обеих домой, наказав Светке не ходить сегодня в институт на занятия – надо было присматривать за тетей Таней, она была очень плоха. А сам я отправился в контору, где меня уже поджидал Вострецов.

– Ну наконец-то, – протянул он, когда я вошел в комнату. – Где ты пропадаешь?

– Что там у тебя, говори, – буркнул я, усаживаясь напротив него за столом.

– Вчера подписали с председателем арендный договор, – сказал Вострецов. – Так что, считай, полдела сделали. Теперь осталось его утвердить – и можно закупать молодняк.

– Так, хорошо. Что слышно с поляками?

– Пока ничего. Может, это действительно была случайная встреча?

– С Соколовским-то?

– Да.

– Кто знает, – пожал я плечами. – Время пройдет – увидим.

– А ты чего как в воду опущенный? – участливо поинтересовался Вострецов. – Тебя не узнать сегодня, честное слово.

– У меня родственник в больницу попал, – ответил я. Больше я ему ничего не сказал. Зачем?

Нас не пустили к дяде Леше ни на второй день, ни на третий, ни на четвертый, потому что в сознание он так и не пришел. На наши расспросы, когда же нас пустят в палату, доктор пожимал плечами и говорил: