– Да, времени он не терял. И все-таки я не понимаю, почему Холлидей?

– После всего случившегося – историю с самоубийством удалось как-то замять – мать, обуреваемая жаждой мести, умчалась в Сан-Франциско. Если помнишь, мы родом из Калифорнии… впрочем, откуда тебе это помнить? Там, возможно из мести, она вышла замуж за моего отчима, Джона Холлидея. Прошло несколько месяцев, и все следы Фоулера были стерты.

– Даже твое имя?

– Нет, дома, в Сан-Франциско, я всегда был Прессом. Мы, калифорнийцы, славимся тягой к звучным именам: Тэб, Трои, Кротч… Настроение жителей Беверли-Хиллз конца пятидесятых… В Тафте в моем школьном свидетельстве значилось “Эвери Престон Фоулер”. Вот вы и стали называть меня Эвери или уж совсем по-дурацки – Эйв. Но в вашем колледже я был новичком и помалкивал, потому что в Коннектикуте лучше не высовываться.

– Ну хорошо, – заинтересовался Конверс, – а если ты вдруг сталкиваешься с каким-нибудь старым знакомым вроде меня? Такое ведь вполне возможно.

– Ты даже не поверишь, как редко это бывает. Прошло столько времени… А те, с кем я рос в Калифорнии, прекрасно понимали меня. У нас дети из-за брачных причуд родителей частенько меняют фамилии, а на Востоке я провел всего-то пару лет. В Гринвиче я не знал никого, о ком стоило бы говорить, да и в старом добром Тафте я был сам по себе.

– Но у тебя же там были друзья. Вот мы, например, дружили…

– Друзей было немного. Не будем лицемерить – я был чужаком, да и с тобой особо тесной дружбы не было. Я ведь всегда держался в сторонке.

– Но только не на борцовском ковре… Холлидей рассмеялся.

– Да, не так уж много борцов становятся юристами. Должно быть, борцовский ковер сглаживает мозговые извилины… Ну а что касается твоего вопроса, уверяю тебя, за последние десять лет было не более пяти или шести случаев, когда мне говорили: “Послушай-ка, тебя ведь звали не так, как ты сейчас сказал”. И если такое случалось, я рассказывал все как есть: моя мать вышла второй раз замуж, когда мне было шестнадцать. И на этом вопросы кончались.