Я пытался понять, что все это значит, но единственное, что было мне ясно: я втрескался в нее по уши. Я мысленно прокручивал происшедшее, пока у меня не начала кружиться голова. Все ее слова и поступки не доказывали ровным счетом ничего. Она могла быть честна и могла играть со мной как с последней размазней, заставляя делать все, что ей вздумается, и ничего не давая взамен. В банке она держалась со мной так же, как с остальными: вежливо, доброжелательно, мило. Я больше не отвозил ее в больницу. Так продолжалось три или четыре дня.

И вот настал день проверки наличности. Я старался убедить себя, что ждал этого, прежде чем предпринять какие-либо меры с растратой. Я присоединился к Хельму, и мы пересчитали всю наличность. Нам открывали кассы, и Хельм считал деньги, а я проверял его. Шейла стояла с невозмутимым видом, пока я возился с ее кассой, и, конечно, все сошлось до последнего цента. В глубине души я догадывался, что так и будет. Фальшивые вложения наверняка были уже сделаны, чтобы привести кассу к балансу. Возможно, они всплывут через пару лет, но едва ли это произойдет в течение месяца.

В тот день, вернувшись домой, я вдруг понял, что ничего не предприму с недостачей, что просто не смогу ничего с этим сделать, пока не объяснюсь с ней, как это принято в цивилизованном мире.

И вот вечером я отправился в Глендейл и припарковал машину на Маунти-Драйв, где обычно поджидал ее. Я приехал пораньше, чтобы успеть перехватить ее, если она поедет на автобусе. Ждать пришлось долго, так долго, что я уже почти отчаялся дождаться. Наконец около половины восьмого она вышла из дому. Когда до машины ей оставалась какая-нибудь сотня футов, я, как обычно, просигналил в клаксон. Она ускорила шаг, и я забеспокоился, что она уйдет, даже не поговорив. Такого удовольствия я ей позволить не мог. Но едва я подумал об этом, дверца автомобиля открылась, захлопнулась — и вот Шейла уже сидела рядом со мной. Сжав мою руку, она прошептала: