Фелисия не намеревалась оставаться надолго, но три часа спустя все еще болтала так свободно, словно знала своего благодетеля всю жизнь. Рассказала о своем неудачном замужестве, раннем вдовстве, переезде в Монте-Карло, где пришлось ухаживать за престарелой тетушкой, о стараниях кузена Дики получить долю наследства, хотя Фелисия считала, что ему вообще ничего не причитается. О жалких грошах, оставленных ей теткой, и вообще всех жизненных передрягах, в которых исповедуются под воздействием превосходного шампанского и неподдельного мужского интереса.

— О Господи, — пробормотала она наконец, театрально поднося ладонь ко рту, после того, как бутылка шампанского опустела, — я же слова не даю вам сказать!

— Я с удовольствием слушал вас.

— Большинству мужчин не знакомо искусство слушать. Они любят наставлять или в крайнем случае распространяться об охотничьих успехах, о видах на урожай или новом пальто… совсем как Дики…

Она хихикнула.

— Упомянув про охоту, я имела в виду своего невыносимого мужа. Поверьте, он был ужасным занудой, его занимали только тонкости лисьего гона. — Фелисия ослепительно улыбнулась. — Впрочем, что еще оставалось бедняге, выросшему в такой омерзительной семейке!

— Почему же вы согласились выйти за него?

— Потому что у него были деньги, а у меня — ни пенни, но в основном по настоянию отца. Честно говоря, он запер меня в спальне, пока я не согласилась.

— Понятно.

— Вряд ли вы можете это понять, — усмехнулась Фелисия, оценив его сдержанность, — при такой внешности и деньгах. Но в Абердине у меня, бесприданницы, почти не было шансов сделать удачную партию, а у папы не хватило денег свозить меня в столицу на сезон. Даже когда я пять лет назад приехала сюда, тетя взяла меня только в компаньонки, да и то на определенных условиях.