— Было бы неплохо, — цедит приор сквозь зубы. — Саксонское мужичье бежит в леса. Шервуд набит разбойниками. Их больше, чем желудей на дубах.

— Вот, что значит быть слишком милосердным, не всех саксов мы перебили под Гастингсом. Чем они недовольны?

— Лесным Законом, конечно! Эти саксы до сих пор помнят времена, когда каждый мог охотиться на дичь и оленей. Они называют это свободой.

— Свободой?! Чтобы каждый мужик, способный натянуть тетиву своего лука, посылал ее в оленя? И не боялся попасть на виселицу? Воистину дикий народ! Свобода, ха-ха-ха! Эй, кто идет?

Монахи перевели дух: благодарение Богу, не разбойник в зеленой одежде цвета шервудской листвы — всего лишь смиренный серый брат-августинец тащится лесом навстречу.

— Pax vobiscum, братие. Не найдется ль у вас пары монет для нищенствующего брата?

— Pax tecum

— Вот незадача! — нищий стал посередь дороги и крепко ухватил под узцы обеих лошадей. — Неужто нам всем троим оставаться сегодня без обеда?

— Тебе не впервой ложиться натощак, оборванец! А ну пусти, пожалеешь! — Монах гневно занес руку над капюшоном нищего. И — опустил, взглянув на приора. Отчего же так побледнел толстяк-приор, что за странные знаки подает гостю, всем своим видом умоляя не затевать ссоры. Странно, очень странно.

— Я не хотел обидеть благочестивых братьев! — нищий белозубо улыбнулся из-под капюшона. Русые волосы, серые глаза. Сакс с головы до пят. — Братья, помолимся Господу, чтобы ниспослал нам на пропитание. Неужто он не услышит нас троих?

— Помолится никогда не помешает, братец, — согласился приор, сползая с коня: в лице ни кровинки. Неохотно спешился и второй всадник.

Трое монахов преклонили колени на зеленой траве.

— …и внемли, Господи, молитве нашей, и ниспошли нам денег на пропитание!

— …по неизреченной твоей благости. Amen.