Там ходили по магазинам, покупали какие-нибудь мелочи на грошовую пенсию, которую им платили по причине инвалидности, прогуливались по рынкам, а горожане, наверное, не подозревали, что бок о бок находятся с невменяемыми людьми. Хотя, если больных выпускали на длительные прогулки, как утверждал персонал больницы, то значит ничего опасного те не могли принести миру. Hачиналось обычное будничное утро, в столовой неторопливо собирались больные и рассаживались за серые обшарпаные столы, получив свою порцию в металлические миски. Лениво пережёвывали тёплую манную кашу, которой здесь потчевали почти каждый день. Hекоторые беседовали, изредка прерываясь на то, чтобы сходить за дополнительными кусками хлеба. Около окна сидела невысокая непомерно толстая женщина лет пятидесяти и, отвесив нижнюю губу, обмакивала серую алюминевую ложку в кашу, наблюдая как разваренная манка стекает неровными сгустками с серого металла. Затем процедура повторялась и в итоге, как обычно и бывало, она сдавала нетронутую утреннюю порцию и поднималась в свою комнату. Её звали Марфой, на самом деле ей было пятьдесят шесть лет, её привезла в интернат родная сестра, с которой они жили в деревне соседней республики. Марфа ещё в юности спрыгнула с крыши в рыхлую кучу сена и, пробив насквозь ощутимую кучу сухой травы, ударилась головой об оглоблю телеги. Девушку в бессознательном состоянии отвезли в город, пару дней она провалялась в коме и с тех пор стала малоразговорчивая, задумчивая и замкнутая от всех людей. Прожив около десяти лет со старшей сестрой Ритой и её мужем в частном доме, Марфа никому никогда не причиняла неудобства, молчаливая она словно тень передвигалась по деревне и спала в сарае. Когда родная сестра уезжала вместе с мужем в подмосковье, Марфу отвезли в интернат и иногда, где-то два раза в год, навещали её. Hо в последние три года от сестры не было ни слуху ни духу и Марфа ещё более замкнулась в себе и даже не разговаривала с врачами.