— Опасаться можно всего, — ответил он. — А ты ложись. Какой толк не спать?

Мать улеглась снова. А отец все стоял у окна, все к чему-то прислушивался, словно стараясь понять, разглядеть, что сейчас происходит там, в парках. В его напряженном взгляде, в покашливании — будто пересыхало в горле — было что-то такое, от чего Сережа забеспокоился. Он тихонько встал с постели и подошел к отцу.

— Папка, ты что думаешь? — спросил он, заглядывая отцу в глаза.

— Боюсь, не повредило бы чего, — ответил отец.

— А что? Навесы? Кормушки? Или оленя может убить?

— Все может.

За окном глухо и грозно гудела тайга. В блеске молнии видно было, как раскачиваются вековые вершины, как волнуется подлесок всей массой своей листвы. Хлещет дождь, полосует тайгу, а тайга негодует, гудит, спорит с бурей и сама грозит кому-то... И кажется Сереже, что идет яростное сражение в этой черной, изрезанной молниями ночи.

«Уничтожу-у-у!» — воет буря, неистово налетая на тайгу.

И тайга отвечает, шумя листвой и размахивая вершинами:

«Меня нельзя уничтожить! Я старая, дремучая тайга, я немало видела таких бурь! Бури налетают, проливаются дождем, рассыпаются громами — и пропадают! А я стояла и буду стоять — не трогай, не трогай моих старых дубов и тополей, не трогай!..»

«Уничтожу-у-у!» — снова провыла буря.

И вот где-то далеко в лесу затрещало большое старое дерево и упало на землю. Глухой стон прошел по тайге...

— Буря деревья валит, — прошептал Сережа.

— Да, — беззвучно ответил отец.

Тут отец спохватился: чего же стоять и глядеть в черное окно, в которое хлещет дождь, и слушать, как гудит и шумит вековыми вершинами тайга? Все равно сейчас ничего предпринять нельзя.

— Давай спать, Сергей. Утро вечера мудренее.

Сережа снова забрался в постель. Но сон не приходил. Разные думы лезли в голову — воспоминания, мечты, дела прошедшего дня.