Каждое трудовое утро начиналось с того, что мой хозяин с брезгливым видом проводил пальцем по столу и аппаратуре и подносил пыльный палец к моим глазам. Убедившись, что я не собираюсь делать надлежащих выводов, наконец изрек: "Лариса, в ваши обязанности входит вытирать пыль, подметать и готовить кофе". Попроси он иначе, я бы, может, и согласилась, но этот тон... "Меня прислали сюда как переводчицу", - ответила я. "Кто прислал? КГБ? вскинулся он. - Одну убрали - проштрафилась, плохо доносила. Вместо нее прислали другую. Будете отрицать?" "Я и не знала, что пришла на чье-то место", - начала я, но поняла, что оправдываться бесполезно. А он продолжал, все больше распаляясь: "Скажете, в этих стенах нет микрофонов? Нам все объяснили, когда мы сюда ехали. Раз, два, три, четыре, пять, неожиданно закричал он, оглядывая потолки и стены, - я не хочу в вашу Сибирь. Слышите? Я вас не боюсь". И снова обращаясь ко мне: "Почему вы разрешили вашему правительству ввести в Чехословакию войска?" "Меня никто не спрашивал", - ответила я. "Надо, чтоб спрашивал", - парировал он. "А вас спрашивали, когда в Германии уничтожали евреев?" Он осекся и, помолчав, мрачно сказал: "The nation went mad" ("Народ сошел с ума"). Было видно, что мой вопрос его задел. Он стал объяснять, что, хотя тогда и не жил, на нем тоже лежит груз вины, который невозможно сбросить. С этого дня мой немец стал со мной немного любезней, разговорчивей и даже изредка позволял себе улыбнуться. Тем не менее каждое утро приветствовал меня одним и тем же вопросом: "Writing reports?" ("Пишете отчеты?") Что касается этих самых "reports", то мне не пришлось их писать до самого последнего дня. "Почему от вас не поступило ни одного отчета?", - осведомились у меня, пригласив в ту же комнату, где я была в 61-м. "Но мне никто не говорил", - ответила я. И это было чистой правдой: я появилась на выставке с опозданием, и со мной позабыли провести инструктаж. Так что мой единственный отчет состоял из короткой информации о фирме, ее экспонатах и ее представителях.