— Брак — это очень большая ответственность, — наконец заявил он.

— Мы оба — весьма ответственные люди. Ты не находишь? Кроме того, другие женятся…

— И разводятся.

— Мы тоже разведемся, если что, — ободрила его Лайма.

— Ну нет, — возразил он уже более твердым голосом. — Жениться, так жениться. У меня это будет на всю жизнь. Женитьба — процесс необратимый. Как в химии.

— Будем жить вместе, пока кто-нибудь из нас не выпадет в осадок, — согласилась Лайма.

Болотов юмора не оценили воскликнул:

— Боже мой, Лайма! Ты иногда просто поражаешь меня своим легкомыслием!

Лайма хмыкнула. Легкомыслие! Ненавистное слово. Ее мать навсегда отбила у нее желание совершать необдуманные поступки. Мать жила, как бабочка-однодневка, и глупо умерла, вывалившись на крутом повороте из мчащегося автомобиля. Не пристегнулась, не захлопнула дверцу, не подстраховалась… На похоронах женщины шептались: «Она была такая легкомысленная!»

Лайма старалась продумывать все серьезные шаги на несколько ходов вперед. Брак с Болотовым обкатывала в уме много месяцев и решила, что дело того стоит. Конечно, она в него не влюблена сейчас так, как в самом начале знакомства. Но это нормально. Сильные эмоции вредят браку не меньше, чем навязчивая теща и бдительная свекровь. Лучше пусть все будет спокойно и просто. Предсказуемо.

Лайма катила перед собой коляску с задремавшим Петей и внимательно смотрела по сторонам. Чужой ребенок — страшная ответственность! Насколько Лайма помнила, Соня постоянно с ним что-нибудь делала — кормила, переодевала, мыла, укачивала, посыпала детской пудрой, обтирала влажными салфетками… Не-ет, с младенцем ей ни за что не справиться. Что угодно, только не это.

На улице роскошествовало лето. Опьяневшее от вседозволенности солнце норовило заглянуть в каждое встречное окно и, отражаясь от стекол, слепило глаза и плавило мостовую. Старый асфальт казался безжизненным и бесцветным, а свежий, недавно уложенный сделался каким-то особенно черным и, казалось, собирался потечь густой рекой. Прохожие шли навстречу шаркающими походками, а воробьи валялись на газонах, словно подстреленные.