Подполковнику Первенцеву в эту тёплую, майскую ночь не спалось. Словно вернувшись в далёкое прошлое, когда ему частенько приходилось буквально на бегу и тоже ночью перекраивать планы, составленные мудрыми мужами с большими звёздами на погонах, он занимался почти тем же самым. Разница между теми ночными бдениями и сегодняшней бессонной ночью была по сути небольшой, но очень уж сильно отличалась по обстоятельствам. Максим обдумывал генеральный план действий в последнюю ночь своего заключения. Лёжа на жесткой шконке под тонким, байковым одеялом, пахнущим карболкой, он мысленно возвращался к тому, безусловно, грандиозному плану, который разработали его друзья.

План этот был, что ни говори, практически безупречен, но слишком уж велик и всеобъемлющ, что пугало. Максим пытался найти в нём хоть какие-то изъяны, но это ему не удавалось. Впрочем, один недостаток ему всё же удалось найти — он не принимал никакого участия в его разработке. Больше он ни к чему не мог придраться и хоть это радовало его. Ничего удивительного, за пятнадцать лет, истекшие с того дня, когда Максима Первенцева бросили в застенки внутренней тюрьмы ФСБ, его боевые друзья преуспели в том числе и в планировании сложных, многоходовых операций. К тому же над тем планом, который он изучал вот уже почти полгода, его друзья работали больше пяти лет.

Подумав о масштабах разработанного друзьями плана, Максим вздохнул, чуть-чуть приоткрыл правый глаз и тут же поспешил закрыть. Тюрьма зрелище безрадостное. В серой, бетонной клетке камеры, возвышались в три яруса прочные стальные койки, прикрученные к полу. Три окна — мощная стальная решетка с вставленными в неё «слепыми» стеклоблоками, пропускали в камеру свет, но через них не было видно, что творится снаружи.