Глаза Маргариты наполнились слезами. Пистолет в ее руке дрожал. Ее указательный палец дрожал на курке. Она колебалась, отступая от него и неловко пошатываясь, а потом отбросила пистолет в сторону.

И упала на колени:

— Ты знал, что я не смогу.

— Нет, не знал.

Насмешка в его низком голосе была подобна искре, упавшей на динамит:

— Ну, давай. Подними пистолет. Застрели меня.

Она все еще стояла на коленях — с лицом, перекошенным от ярости и отчаяния. Кристофер нагнулся, чтобы поднять пистолет.

— Ты всегда так самодоволен! И всегда готов обвинить меня во всем, — начала она. — А ведь это не только моя вина!

— Если тебе легче от этого, можешь считать и так.

С пронзительным визгом она набросилась на него:

— Ты разрушил и мою жизнь! — Она принялась колотить его кулаками в грудь. Ее длинные красные ногти царапали его лицо. — Я тоже любила ее! Я, я…

Он заломил ее руки за спину и держал их так до тех пор, пока она не разразилась рыданиями.

Он смотрел на ее безутешное, залитое слезами лицо и сквозь туман собственных бурных эмоций разглядел ее горе — такое же глубокое, как и его.

Он ненавидел ее.

Но как можно ненавидеть это несчастное сломленное существо? Кристофер изумился тому, что ничего не чувствует — совсем ничего. Вся горечь от их неудачного брака с Маргаритой и ее роли в гибели их ребенка улетучилась. Впервые страдания Маргариты затронули какие-то струны его души.

Маргарита стала для него козлом отпущения, на котором он мог сорвать чувство собственной вины.

— Той ночью я думала, что она в своей кроватке, — не признавала себя виновной Маргарита.

Кристофер схватил ее и принялся трясти так сильно, что из ее волос выпала черная лента и упала на землю рядом с розами. Он ничего не желал слышать об этом. Ее слова вернули ужас происшедшего тогда, и он с трудом справился с дыханием. Он хотел выбранить и обвинить ее — как обычно.