— Кристофер, я совершила нечто ужасное по отношению к тебе.

Он отодвинулся от нее на край кушетки. Маргарита была бледна. Их перемирие, достигнутое на ранчо, заставляло удерживать равновесие. Что он мог ответить на это, не оскорбляя ее?

Она неуверенно смотрела на документ. А потом осторожно положила листок на низкий стеклянный столик и разгладила его.

— На ранчо ты сказал, что у нас не будет другого шанса.

— Заметь, я ни в чем тебя не обвиняю. Больше он не мог оставаться в доме ни секунды. И, взяв себя в руки, встал.

— Подожди… — Она потянула его за рукав. — Ты всегда так нетерпелив, Кристофер. Мне тяжело говорить.

Он сел и, глубоко вздохнув, стал смотреть на розовый искусственный мрамор потолка.

— Мне многое следовало делать иначе, — проговорила она. — Я.., я все делала не так. Не так любила тебя. Ревновала тебя к собственной дочери, потому что ты любил ее, Кристофер. Из-за меня ты перенес ужасное несчастье.

Опять! Он не мог вынести бесконечных напоминаний о Салли.

— Мы оба совершили немало ошибок, — мрачно возразил он. — Нет необходимости плаксиво и детально перечислять все и вся. Бесполезно — ведь мы не в силах ничего изменить.

— Мы можем…

— К чему ты клонишь?

Она подняла со стола листок и подала ему. Кристофер взял хрустящий листок, развернул его и быстро пробежал глазами текст. Это было свидетельство о рождении какого-то ребенка, родившегося за год до их с Маргаритой свадьбы. Хотя имена матери и ребенка ни о чем не говорили Кристоферу, его сердце глухо застучало. Он снова озадаченно взглянул на Маргариту:

— Документ имеет отношение ко мне? Маргарита наклонилась к нему. Ее темные беспокойные глаза смотрели куда угодно — только не на него. Дрожащими пальцами она поднесла к губам сигарету и протянула ему зажигалку.

Он покорно высек огонь. Пламя коснулось конца ее сигареты. Она погрузилась в розовую подушку и глубоко затянулась.

— У нас есть другой ребенок.., другая дочь… Она родилась до Салли. Шесть лет назад, когда я жила в Техасе.