— Худоба всегда от болезни, матушка, — убежденно заговорила боярышня, — а глядючи на вас, так сразу видно, что вы здоровьем пышете.

— Скажешь мне тоже, — отмахнулась Софья Алексеевна, но голос у царевны размяк; умеет боярышня настроение прибавить. — Ты мне вот какой кафтан принеси, Пелагея… Серебром обшитый, с малиновыми тесемками.

— В котором вы на Пасху были? — уточнила боярышня.

— Его.

— Да пояс широкий с яхонтовыми каменьями.

— Уже бегу, государыня, — легкой птахой упорхнула в соседнюю комнату боярышня.

Сегодня Софья не нравилась себе особенно. Лицо выглядело отечным. Государыня посуровела: что за дела, царевна проснулась, а ни одной боярыни рядышком нет! Ковш воды поднести некому!

— Лукерья… Парамоновна! — громко позвала Софья Алексеевна. — Долго мне ждать!

— Иду, государыня, иду! — послышался в сенях встревоженный голос ближней боярыни.

Сначала из-за двери послышались торопливые тяжеловатые шаги, а затем в сенях раздалось спешное дыхание, и в комнату влетела высокая боярыня в летнем кафтане с широкими рукавами. На худых плечах — меховая накидка. В противоположность государыне, Лукерья Парамоновна была необыкновенно тощей. Но держалась она прямо, подпирая высокой шапкой потолок. Лицо у Лукерьи Парамоновны выглядело безликим и бледным, каким может быть только луна, затянутая дымкой облаков. Но черные, чуть выпуклые глаза смотрели зорко, стараясь предугадать малейшее желание госпожи.

Лукерья Парамоновна была постельницей царевны: ей вменялось дежурить в опочивальне Софьи Алексеевны, подправлять подушку, подтягивать простынку, чтобы не сбивалась в складки, а уж если ноженька государыни выглядывала из под одеяла, так ее непременно следовало укрыть. Но чаще всего обязанность боярыни заключалась в том, чтобы поднести царевне прохладного кваску да убрать поутру переполненный горшок.

Нахмурив брови, Софья Алексеевна хотела уже было отругать ближнюю боярыню, но, натолкнувшись на заискивающий взгляд, только ворчливо буркнула: