Звёзды вспыхнули и погасли. На него обрушилась давящая тяжесть. Ощущение тела пропало, вдох захлебнулся, едва родившись. Оставалось только лежать в кромешной тьме, считая глухие удары сердца и не давая себе запаниковать. Это пройдёт… это всего лишь память, многократно преломленная и искажённая причудливыми изворотами сознания. Пройдёт… надо всего лишь представить… представить… свет, ему нужен свет… память… нет…

… «Эни! Эни, куда ты опять запропастился?!»

Белобрысый мальчишка бегом бросился к освещённому порогу:

«Иду, мам!»

Ночь на Татуине наступает столь стремительно, что, как только оба солнца-близнеца сваливаются за горизонт, темнота становится такой чёрной и густой, что, кажется, её можно резать ножом. Уже стоя около двери, мальчик оглянулся. Звёзды. Такие близкие и такие далёкие. Никто не верит в то, что светящиеся в небе точки умеют говорить. Даже Киттстер. Даже мама. Хотя нет. Мама верит, но почему-то не подаёт виду, только вздыхает каждый раз, когда её сын провожает восхищённым взглядом очередной уходящий в небо звездолёт. Он переступил порог и…

… в гнетущей темноте медитационной камеры размеренно посвистывала система подачи воздуха. Находящийся на грани между сном и явью человек выпрямился, тут же зашипев сквозь зубы от резкой боли в затылке, и…

… проснулся вторично. В беспечно распахнутое окно доносился лёгкий запах измятой травы. Он всё-таки помнит… Тихая радость закопошилась где-то внутри, как маленький пушистый зверёк. Сны… Даже джедаи видят сны… Улыбнувшись в темноту, он постарался как можно тише встать с постели – во-первых, только заботливого кудахтанья старичка R2 ему и не хватало, а, во-вторых, кто его знает, положено ли ему по рангу сидение на перилах веранды глубокой ночью и созерцание созвездий? Его осторожное передвижение в сторону двери было нарушено внезапным громким стуком.