Я даже подумывал просто сбежать, мотивируя тем, что внезапно заболел, но судья тоже оказался большим любителем скачек и буквально накануне вечером вызвал меня к себе и предупредил, что принять участие в них у меня не получится. Сказаться больным, а затем появиться на ипподроме — нет, это бы выставило меня перед ним в самом невыгодном свете. Мало того, позволило бы выдвинуть против меня обвинения в пренебрежении служебным долгом, и тогда я могу распрощаться с мечтами о назначении в к. а., или королевские адвокаты.

— Придется подождать до следующего года. Ничего страшного, — предупредил меня судья с нехорошей улыбкой.

Наверное, забыл о том, что стать участником «Золотого кубка» не так-то просто. Прежде надо пройти квалификацию, выиграть несколько других скачек, и мне впервые удалось это за целых десять лет попыток. На следующий год и наездник, и лошадь станут годом старше, а наша пара и без того не могла похвастаться молодостью. Так что другого шанса уже, скорее всего, у нас не будет.

Я взглянул на часы. Скачки должны были начаться через тридцать минут. Моя лошадь, разумеется, побежит, но на табло будет значиться имя другого наездника, и мне была ненавистна даже мысль об этом. Я так часто себе представлял, как все будет происходить, что теперь казалось просто невыносимым, невозможным, что какой-то другой человек займет мое место. Ведь сейчас я бы мог быть в Челтенхеме, в раздевалке, натягивал бы бриджи для верховой езды и легкую шелковую ветровку веселой расцветки, а не торчал бы здесь в этом проклятом костюме в мелкую полоску, в накинутой поверх него мантии и в парике, вдали от веселого шума толпы, в полном отчаянии, а не в предвкушении радостного события.