Вот так твои пальцы ломают сигареты, а ты никак не закуришь. А ты никак не поймаешь скользкую увертливую зажигалку. Снится бесцветный газ, заползающий в ноздри.

Вот так ты начинаешь вспоминать, чего не было. Вот ты возвращаешься в детство. В сопливое детство в мятой панамке.

ШЕСТЬ

- Клава, доченька, поговори со мной, Клава.

Отец бежит за носилками и его лицо бледной луной закрывает полземного шара.

Люди в халатах отстраняют его. Их движения точны и выверены. Их фигуры из белой кости резки и подвижны.

Лестничная площадка крутится каруселью. Кто-то должен здесь ждать.

А потом... Какая хрен разница, что потом? Она выжила. Она увидела в зеркале нервные окончания своих глаз и выжила. Больничные стены били ее по лицу. И оставляли на нем морщины.

К ней приходил отец, приносил фрукты. Сидел, молчал и гладил ее по голове. Целовал ее в бледную щеку. И шептал еле слышно. А что? Она не могла расслышать, да и не хотела. Ей просто хотелось лежать целую вечность и смотреть на папу. Длинного, смешного папу в белом халате, накинутом на сутулые плечи.

Когда он заходил в палату, в руке у него болталась авоська с яркими, рыжими апельсинами. Он смущено улыбался и топтался в больничных тапочках.

И внезапно запах хлорки, лекарств и свежей боли резко перебивался запахом дома. Ее дома. И на глаза наворачивались слезы. И рот кривился в плаче. И отец обнимал ее и плакал вместе с ней, только никто не видел его слез. Только стены. Только больничные стены.

А потом врач позвал папу. Они стояли в коридоре и говорили. Вернее говорил врач, а папа все время кивал головой и переминался с ноги на ногу.

Клава видела в окошко бокса немного, но увидела достаточно. Она все поняла.