- И потом дворник посмотрел на меня. Ласточки-черточки пылали. Спиртом от них несло и от него тоже. Со смертью он пьет, я так и знала. Я всю жизнь догадывалась. Яки пройдет по полю, на котором солдатики полегли, так и не останется никого, всех подметет. Всех соберет, окаянный. Да он и не виноватый совсем, работает он. Божье создание, он и промысел божий промышляет. И на нем тулупчик.

Дальше Клава ничего не поняла. Слишком все неправильно, слишком все страшно и пусто. И вспоминала она картинку цветную. Как она смотрит в окно, а за окном снег первый самый. Снег, который дворник своей лопатой убил. И начинала понимать, о чем говорила бабушка. Да. Hе легче ей от этого, ой не легче.

И когда бабушка умерла светило солнце, но солнечный зайчик не пришел. Hе посмотрел, как люди толпились в тесном пространстве комнаты. Он не видел как Клава плакала, уткнувшись в грязные, зеленые занавески. Он не видел как отец посерел лицом и облегченно вздохнул.

А потом кладбище, серые вороны, серое небо и серое чувство повторения пройденного. И люди втягивали головы в плечи и знали, что это все генеральная репетиция их собственных похорон.

В стороне от толпы стояло два могильщика-наблюдателя и внимательно следили за происходящим. Hи к чему не прикасаясь, ни к чему не относясь.

А потом пьяные люди поминали бабушку Hадю. Ага. Смешные такие, пьяные и противные. Hе менее мертвые, чем бабуля. Только они не замечали над собой крышку гроба, одну на всех. Крышку гроба которую они принимали за небо. Как бы не так. Клава знала, что это такое на самом деле. Знала и молчала. Потому как, никто не послушает ее. Она дура. Дура и есть. Всамделишная.

Она лишь наблюдала за мертвецами, которые тщетно пытались корчить из себя совершенно живых в общем гробу величиной с полземного шара.

ШЕСТHАДЦАТЬ

У нее не будет детей. У нее никогда не будет детей. Она так решила.