Он замолчал, но ответа не последовало.

— Из-за развода, да? Из-за смерти ребенка? Он увидел, как напряглись ее скулы, и спросил себя, что за этим последует; взрыв ярости или бегство к двери? Но слез не будет, это он знал. Не той она породы, видно по всему. В ней не было той неестественной хрупкости, которую диктует современная мода, красота ее была скорее классической. Бедра, пожалуй, были на полдюйма шире, чем нужно, но контуры проступали правильные. И с лицом был полный порядок: кожа гладкая, блестящая, как у английской розы, а черты лица вырезаны словно ножом скульптора. Губы полные и выразительные, подбородок плоский, а снулы высокие. Ее густые длинные волосы были такого глубокого черного цвета, что он подумал о ее итальянском или еврейском происхождении. Это было лицо, полное силы и страсти, лицо человека, способного либо отвергнуть мир, либо покорить его. И все же самой необычной его деталью был нос, прямой и чуточку слишком длинный, с уплощенным кончиком, который подергивался, когда она говорила, и с выразительными ноздрями. Самый вызывающий и чувственный нос из всех, какие он видел! Не желая того, он вдруг представил его лежащим на подушке. А вот глаза смутили: они были словно от другого лица. Миндалевидной формы, с приподнятыми уголками, полные осеннего багрянца и зелени, прозрачные, как у кошки, в отличие от носа, почти кричавшего о своих эмоциях, они прятались за огромными очками. Они не сверкали, кан должны сверкать женские глаза и как они, возможно, сверкали когда-то — сейчас они мало кому доверяли и словно что-то прятали в себя. Когда она собиралась с мыслями, кончики ее рта плутовато и вызывающе опускались. Он подумал, что перед ним женщина, которая редко теряет над собой контроль или сдается.

Она смотрела в окно, не обращая на него внимания. Что она там видела? До Рождества оставалось не больше двух недель, но предпраздничной суеты еще не было. Обычный декабрьский Лондон, сырой и мрачный, словно невыспавшийся человек. Низкие облака бегут по небу буквально в футе над их головами.