— Опусти меня на пол. — Даже при тусклом свете на ее лице был заметен румянец смущения.

— Он уже ушел, — сообщил маркиз, прикасаясь губами к ее губам. — Он ушел и не вернется…

— Симон, он слышал нас! — Она напряглась в его руках. — Я не могу это делать.

— А тебе и не надо ничего делать. — Он начал движение внутри ее — мягко, осторожно; шелковистые волосы его касались ее подбородка, когда он целовал ей шею. — Ты только прими меня… позволь мне погрузиться в тебя на всю глубину… позволь мне довести тебя опять до вершины.

Разве могла она ему отказать в этом, когда его слова звучали так нежно, а его твердый ствол медленно и постепенно входил в нее все глубже.

— Я сейчас потеряю сознание, — простонала она.

— Я позабочусь о тебе…

— Ты хочешь сказать, — хрипло пробормотала она, — что ты меня как следует…

— Я тебя порадую, — с обаятельной улыбкой согласился он.

И когда она улыбнулась ему в ответ, он сделал то, что умел делать очень хорошо и из-за чего за ним бегали женщины. Он довел графиню до оргазма один раз, затем второй, третий, поддержав репутацию выносливого мужчины и умелого, изобретательного и обаятельного любовника.

Позже, когда они отдыхали от любовной игры, он целовал ее в глаза, щеки и губы, в уши и шею и нашептывал ей нежные, шутливые и серьезные слова, а она с готовностью отвечала: да, да, да, да, да — на все его предложения и просьбы.

Это был поистине новообретенный рай для них обоих, удивительный как для маркиза с его богатым прошлым и дурной репутацией, так и для простодушной молодой графини, которая лишь вкусила от жизни, но не познала ее прелестей. Когда затеплилась заря, Симон спохватился, что пройдут сроки, когда еще можно предупредить беременность. Он взял со столика небольшой кожаный чемоданчик и поставил его на живот Жоржи.

— Кажется, пора действовать.