Шагах в тридцати от линии укреплений на свайном помосте стояла палатка, маленькое сухое убежище, воз­несенное над топью.

Гаунт пошел вдоль дамбы к одной из групп солдат, сооружавших подъем к плотине из вязкой прибрежной земли.

Где-то над головой кружили шумные птицы. Ослепительно-белые, с широкими крыльями и неуклюжими розовыми лапами. Треск насекомых все не умолкал.

Гаунт обнаружил, что рубаха уже потемнела от по­та. Его жалила мошкара. Все мысли о грядущей славе и о жестоких боях покинули Ибрама Гаунта. И на их месте зазвучало эхо воспоминаний.

Гаунт ругнулся и смахнул капли пота со лба. Быва­ли такие дни, когда в долгие напряженные часы ожи­дания боя в его разум все настойчивее лезли воспоми­нания. О былом, об ушедших товарищах и потерянных друзьях, о давно минувших поражениях и славных по­бедах. О том, как все заканчивалось.

И как начиналось…

1

СОЗДАЮЩИЙ ПРИЗРАКОВ

Огонь, огонь словно цветок. Вот он распускается. Бледное зеленоватое пламя рвется, словно живое. И по­жирает мир, весь мир…

Открыв глаза, имперский комиссар Ибрам Гаунт увидел собственное худое бледное лицо, а за ним мель­кали кроны деревьев, темные, словно ночной океан.

— Мы заходим на посадку, сэр.

Гаунт отвернулся от своего отражения в маленьком узком иллюминаторе орбитального катера и обна­ружил рядом Зима, своего адъютанта. Это был плот­ный энергичный мужчина средних лет. Крепкие щеки и толстую шею покрывали синеватые шрамы от ста­рых ожогов.

— Я говорю, на посадку идем, — повторил он.

— Да, я слышу, — слегка кивнул Гаунт. — Напомни-ка мне еще раз наш график.