Люки окон везде были плотно задраены, так что ни один луч света не вырывался на свободу и не ложился блестящим бликом на плещущиеся у бортов судна волны. Погашены были так называемые «отличительные огни». И судно бродило во мгле январской ночи, как белый гроб, как призрак, и надо было обладать исключительно тонким слухом, чтобы различить даже на близком расстоянии еле слышный шум машины. Надо было находиться на самой палубе, чтобы увидеть, что судно не умерло, что оно переполнено людьми и что люди эти чего-то ждут.

На капитанском мостике смутно виднелись фигуры офицеров. Все они тщательно рассматривали горизонт во всех направлениях с помощью великолепных труб.

Притаившиеся группами у борта матросы и солдаты переговаривались только шепотом.

И когда тихо, вполголоса звучала команда капитана или чуть слышно разливался серебристой трелью свисток боцмана, даже и этот шепот стихал, обрывался, чтобы возобновиться лишь тогда, когда будет исполнено приказание.

У скорострельной пушки порядочного размера, тщательно прикрытой от сырости парусиновым чехлом, тихо болтали два моряка. Один был старый морской волк с широкими плечами и мускулатурой, которой позавидовал бы профессиональный атлет, другой — почти подросток, тонкий, стройный, подвижный, как молодой тигренок.

— Вот, два дня так! — шептал подросток, словно жалуясь собеседнику. — Два дня так!.. Ночью — чуть ли не к самому берегу подходим. А перед рассветом — уходим опять: возвращаемся… Что с капитаном? Похоже на то, что он хочет в реку войти, да боится желтой лихорадки!..

— Желтой лихорадки? — отозвался старый матрос. — Как бы не так! Есть опасность почище! Ты забыл о бразильцах и их союзниках, Кардосо!

— Очень нужны мы им, подумаешь! — фыркнул подросток. — Наш президент заставляет-таки их ломать головы. А о нас они вовсе и не помышляют!

— Ты так думаешь, мальчик? А я — иначе. По-моему, союзники здесь гораздо больше заняты нами, чем войсками самого Солано Лопеса…