Как ни тяжело мне было это сделать, я вынуждена была признать Люськину правоту и согласиться с ее железобетонными доводами. Идти мне действительно было некуда. А потому я печально вздохнула и покладисто разрешила:

– Ладно уж, чего там, веди к дяде Вене.

Люська окинула меня придирчивым взглядом, как видно, прикидывая, подхожу ли я для того, чтобы быть представленной ее родственнику, с сомнением покачала головой, но все-таки ухватила меня за руку и двинулась вперед. Остановилась перед чуть приоткрытой дверью, толкнула створку в глубь комнаты и шагнула за порог. Встав на цыпочки и вытянув шею, я с любопытством выглядывала из-за плеча подруги. Дивная картина, больше всего напоминающая досуг в сумасшедшем доме, открылась моим глазам.

Посреди комнаты, на полу, широко раскинув ноги и упираясь руками в колени, сидел здоровенный детина, какими иллюстраторы детских книг изображают былинных героев. Тот, что восседал перед нами, мог с равным успехом олицетворять собой Илью Муромца, Добрыню Никитича или, на худой конец, Никиту Кожемяку. Авот безусым Алешей Поповичем он быть никак не мог по причине патриаршей бороды, заплетенной в косицу и засунутой для удобства в карман байковой рубахи в красно-синюю клетку.

– Давай, родной, давай! – переживал обладатель диковинной бороды, барабаня по колену пудовым кулаком и не отрывая азартных глаз от странного сооружения, разложенного перед ним на немытом паркете.

Сооружение это представляло собой длинный гофрированный шланг, прозрачный по всей своей длине. С одного конца шланга крепилась пластмассовая мыльница, с другой стороны раструб закрывала пластиковая пробка. Две яркие точки – красная и синяя – двигались внутри загадочной конструкции. С них-то, с этих самых точек, и не спускал горящих глаз Люськин дядя Веня.

– А чего это... – начала было я, желая выяснить, что здесь происходит, но тут же заткнулась, раздосадованно глядя на Люськину ногу, с силой давящую каблуком на мой продвинутый гриндерсовский башмак.