Я подняла голову, откинула волосы назад и пристально посмотрела на любителя ночных знакомств. Парень отшатнулся в сторону, подвернул на бордюре ногу и, тихо охнув, сел прямо на асфальт. Я хотела оказать пострадавшему первую помощь, но он только слабо замычал и в ужасе замахал на меня руками. Такая, знаете, типичная реакция флегматика на стресс. Я достала из кармана джинсовки ручку и блокнот и кропотливо занесла все междометия, которые слабый нервами крепыш продолжал негромко бормотать, отмахиваясь ладошкой и плюя в мою сторону.

– Ищеев, ты где, Ищеев? – донесся из кустов позади лавочки тихий шепот.

В зарослях сирени завозились, и передо мной возник молоденький милиционер в просторной фуражке, повисшей на ушах. Выставив перед собой обе руки с зажатым в них табельным оружием, нацеленным на меня, милиционер, обходя скамейку, крадучись подбирался к Ищееву. Не спуская с моего лица испуганных глаз, худой вьюнош в фуражке осторожно присел на корточки перед травмированным товарищем и, обмирая от страха, торопливым шепотом проговорил:

– Это ведь она, да, Ищеев? Та самая, да? Ну и рожа, блин! Вот уродина, ночью приснится – одеяло порвешь! На морде будто черти горох молотили.

Я удовлетворенно кивнула и занесла услышанный монолог в раздел, посвященный меланхоликам. Тут и думать нечего, меланхолик и есть, однозначно. Тип тревожный, легко возбудимый, губы трясутся, и голос дрожит. Флегматичный Ищеев, морщась и потирая ушибленную ногу, в ответ на его слова согласно кивнул.

– Будем задерживать, да? – волновался молодой, дергая щечкой.

– Да пошла она, – сквозь зубы процедил Ищеев, поднимаясь с асфальта и опасливо поглядывая на меня. – Ты у нее, Касаткин, документы, что ли, посмотрел бы.

– Эй ты, документы покажь! – крикнул Касаткин в мою сторону.

Я сдула с глаза легкую челочку и кокетливо пожала плечом, давая понять, что принимаю их слова за шутку. Оба молодца в ответ на мой безобидный жест синхронно шарахнулись назад так, будто мимо них просвистело пушечное ядро.