Завидя подходивших, Евсеич молвил что-то своим, а сам направился к костерку.

– Бог в помощь! – приветствовал его Дмитрий и все же не удержался, наскочил: -Мой ведь песок, Евсеич, моете.

– Может, был твой, теперь наш будет, – неласково покосился на него старик.

– Правду говорю. Давно я это место заприметил.

– Ты заприметил, я прибрал.

– Бумагу-то оформили? – прищурился Петр.

– А ноне без бумаги разве можно?

Дмитрий усмехнулся увертливости старика, махнул рукой:

– Владайте!

Попросив разрешения воспользоваться костром, они взялись за узелок, животы подводило.

– Пристраивайтесь, ухи хлебнете с нами. Про картофь слышали, поди, староверы наши говорят: «Картоха проклята, чай двою проклят, табак да кофе трою». А ушица – еда благословенная.

– Хэ! – откликнулся Солодянкин, как раз набивавший трубку табаком. – Много твои староверы смыслят! Картошка хлебу присошка. А что кофия касается, скажу я вам, наипервейший напиток. Вот Ахметка его у нас готовил на Капказе. Выпил чашку – богатырь, выпил три – прям-таки царем себя ощущаешь.

– Оно по тебе видно. – Евсеич даже хохотнул.

Подошли его сыновья с женами.

Старший, только что выбравшийся из дудки, был весь мокрый.

– Вода долит – спасу нет, – сказал он. – Придется, батя, чуть поодаль бить.

– Вода не огнь, терпеть можно. – Старик со злостью прихлопнул на шее комара. – Готово у тебя, что ли, Иваныч?

– У меня ать-два – и произведено. Хлебово, скажу вам, чисто генеральское. Видите, – Солодянкин повернулся к Петру и Дмитрию, – фуражиром меня к себе приспособил приятель-то. Он, брат, знает, куда кого приспособить. Ну, и я свое дело знаю, солдат не промах. – Крутнув сивый ус, Солодянкин подмигнул и, запустив руку под обомшелый камень, вытащил штоф водки.