— Жаль, что вы не можете поехать на Восьмеркине верхом, — заметила Вира.

— Его так зовут? — уточнила Менция. Будучи сама малость чокнутой, она находила все связанное с этим копытным выходящим за рамки нормы помешательства. — А почему бы и нет…

— Дело в том, что он не доверяет незнакомым взрослым: при попытке оседлать его распадается на четыре части, которые тут же разбегаются на все четыре стороны. Но дорогу он знает, поэтому вы можете следовать за ним.

— А почему бы ему просто не сказать нам, куда идти, чтобы мы могли отправиться туда сами по себе? — осведомилась Менция.

— А как раз вот разговаривать он не умеет, — пояснила Мара-Энн. — Может показывать простые направления, а любые помехи приводят его в замешательство, и он…

— Распадается на части, — закончила за нее Менция. — А что с детьми, их он любит?

— Очень, особенно тех, которые ростом не больше чем в четверть взрослого. Но…

Менция, обратившись в дымное облако, растворилась в воздухе, и на ее месте появилась самая бедная, самая несчастная, самая оборванная и самая голодная малютка, какую только можно вообразить.

Даже Вира почувствовала перемену и с удивлением спросила:

— Метрию и Менцию я знаю, но кто ты такая?

— Я бедная маленькая сиротка. У меня всего четвертинка души — половинка Метриевой половинки, и я очень люблю лошадок, и если мне, несчастной, брошенной сиротинушке, не дадут покататься, я изойду горькими-прегорькими слезами и умру от горя, а всем, кто меня обидел, будет страшно стыдно!

Мара-Энн как бы переглянулась с Вирой: переглянуться с нею по-настоящему из-за слепоты последней она не могла.

— Ну что ж, попробуем, — Мара-Энн подняла всхлипывавшую и утиравшую глазки рваным рукавом малышку на лошадь.

— Вот здорово! — воскликнула девчушка, захлопав в ладоши. — Поехали!

Но Вира охладила ее восторг.

— Мы не можем отпустить такую кроху одну в столь дальнее путешествие! — заявила она.