- Понимаешь, - расстроенно говорила она мне тогда, - это второй этаж... Я-то думала, что я ее туда поселю, а сама буду жить выше, но оказалось, что даже десять ступенек могут ее убить. И конец. Мне еще повезло с этим Ченстоневым, это такое малюсенькое местечко, его даже на карте нет, сосновые перелески и ничего больше, недалеко от Груйца. За гроши, и уже без сельхозугодий, и дом почти готовый. Слушай, а у тебя есть столько денег? Я к тебе не пристаю с ножом к горлу?

- Есть, - гордо отвечала я. - Я хомячила, как Гарпагон. А вот на свою мать я не успела потратить ни одного злотого, хотя, бог свидетель, я бы все отдала. Поджелудочная. Две недели - и все. Она умерла над наркозом, ей не тот диагноз поставили, выдумали какой-то разрыв аппендикса.

- И она даже не знала, что умирает? Хорошая смерть.

- Да уж. Живые-то как-нибудь переживут.

Моя новая квартира тоже была почти готова, я еще немного напряглась, и этого хватило. При этом меня крайне порадовал тот факт, что ее мать стала чувствовать себя гораздо лучше и чуть ли не расцвела, а сама она с искренним восторгом устраивалась на этом безлюдье. Работала она графиком-иллюстратором и могла заниматься своими рисунками где угодно, хоть посреди дремучего леса.

Получив весть о таких успехах в квартирном вопросе, австралийское семейство несколько поколебалось в своем мнении обо мне. В течение семи лет они вообще не приезжали, явно недовольные теми бытовыми условиями, которые я могла им предоставить, а теперь в них снова что-то шевельнулось.

Объезжая Млаву, я вдруг сама осознала, откуда это у них, собственно говоря, берется. Понятное дело, где это видано, чтобы человек, приехавший в гости к родне аж на другой континент, жил в гостинице?

Да хоть и на том же самом, в Европе, - ясно же, что все имеют обыкновение сваливаться другому на голову, потому как денег жалко, а гостиница - вещь дорогая. Если бы я, к примеру, поехала в Австралию, то где бы я там жила, как не у них, да они бы насмерть разобиделись, будь я даже миллионершей!