— Прабабушка ведь жива! — сердито поглядела на него Вероника. — Мало ли что она там говорит. Может быть, просто хочет наладить отношения и не знает, каким образом это сделать. Она очень своеобразная женщина…

— Да уж, это точно, — покачал головой Изюмский.

— Лично я считаю, что наследство должно делиться между всеми наследниками, — тихо сказала Вероника. — И если прабабушка вдруг действительно… — Она стушевалась и махнула рукой. — Впрочем, не дело сейчас говорить об этом. Лучше расскажите, как дела у Миши и Коли.

— Мы отправили их в спортивный лагерь, — с гордостью сообщила Зоя. — Вот, собираемся поехать их навестить. Я уже печенья испекла, яблок накупила. Теперь еще от тебя малина. Сегодня съездим, потому что завтра Боря уезжает. На заработки, я ведь тебе говорила?

— Детям к осени нужно будет кое-какую одежду купить, — кивнул Изюмский. — Да и у Зои зимнее пальто совсем износилось.

Тетка кивала, глядя на Изюмского с такой гордостью, словно он был ее третьим, самым славным ребенком. Вероника отчетливо представила себе картину: вечер, Изюмский подклеивает рассохшиеся ящики комода, Зоя починяет ему прохудившиеся джинсы, а Миша и Коля прилежно делают уроки — каждый за своим маленьким письменным столом. Тишь да гладь да божья благодать. Почему, интересно, ей, Веронике, простое женское счастье кажется таким непривлекательным? Все удачливые замужние приятельницы рассказывали о своей жизни почти одно и то же. Веронику от их рассказов охватывала страшная тоска. «И куда девается эта чертова любовь, когда мужчина и женщина поселяются на одной жилплощади?» — раздраженно думала она. В ее представлении любовь ассоциировалась с непрекращающимися страстями, выяснением отношений, цветами, поцелуями, а домашний, «умилительный» вариант любви казался слишком пошлым.

— А твой жених повезет тебя куда-нибудь отдыхать? — спросила Зоя и мечтательно добавила:

— На Мальдивы или на Борнео? Может быть, в Париж?