«Дорога из Александрии в Каир удивительно красива. По берегам Нила тянутся поля сахарного тростника, заросли миндаля и гранатовые деревья. В первый день дошли до Рашида, который находился ровно в середине пути, а на следующий день нам подвели оседланных арабских скакунов, чтоб до Большого Каира мы ехали на лошадях».

Так писал армянин Рустам, который через год станет слугой Бонапарта. У него был свой путь до Каира, и он восхищался местной природой.

Солдаты республиканской армии не так восторженны. Они идут пешком, жара невыносима, вокруг пустота и ужасающая нищета, феллахи (местные крестьяне) «глупы, как их буйволы», нельзя достать ни воды, ни хлеба, ни вина. Колодцы заражены или засыпаны бедуинами.

«Куда он нас ведет? Ради чего все это? Надо быть безумцем, чтобы пускаться в такое предприятие!»

Прошла только неделя с начала пути, но уже созрел офицерский заговор. Бонапарт презрительно отверг ультиматум, и зачинщик генерал Мирер застрелился.

Кончают с собой не только из соображений чести: некоторые просто не выдерживают адских условий. По свидетельству канонира Брикара, «жара заставляла их бросать трофеи, и немало было таких, кто не вынес испытания и пустил себе пулю в лоб».

Бонапарт устроил чудовищный и несправедливый разнос молодому адъютанту Круазье: тот не смог уничтожить группу бедуинов, угрожавших штабу (хотя Круазье выполнил свой долг).

Когда отряд арабов напал на главную квартиру у Шеика, что недалеко от Даманхура, Бонапарт приказал:

– Круазье, возьми нескольких вожатых и прогони эту сволочь!

Адъютант бросился на врага вместе с пятнадцатью товарищами. Завязалась стычка, которую Бонапарт наблюдал из окна дома. После упорного боя арабы спокойно отступили, не понеся урона.

Когда генерал излил свой гнев на адъютанта и назвал его трусом, Круазье выбежал со слезами на глазах:

– Я не переживу этого, – сказал он Бурьенну, – я пойду на смерть при первом случае, который представится; я не могу жить обесчещенным.