Ее приметили сразу. Вывели из толпы перепуганных, расте­рявшихся сельчан, согнанных ранним утром к правлению кол­хоза.

Выдернули трех ее подружек. Говорили с ними немцы через переводчика.

Пожалела девка отца с матерью, которых грозились пове­сить за братьев, ушедших добровольцами на фронт.

А вскоре в Дашкину избу зачастили немецкие младшие чины и офицеры.

Никого из селян, в чьих семьях были коммунисты, не выда­ла, не продала. Но когда война закончилась, не простили Даш­ке того, что не голодала, как все, что одевалась по-заграничному, жила без горя. И на нее, на первую, показали пальцем деревенские, назвали шлюхой.

Мать с отцом не заступились за дочь. Забыли, что стало с родными ее подружек, отказавшихся принять офицеров. Да и самих девок увезли в товарняке в Германию. Где они? Живы ли? Село их в числе покойниц поминало все годы.

Дарью тоже увезли в товарном. Но не в Германию. В обрат­ную сторону. На десять лет.

Суда не было: деревенские потребовали убрать ее.

Дарья в пути не раз жалела, что не ушла вместе с братьями. Побоялась оставить стариков одних. Опасалась, что не дожили б они до победы. Были бы убиты карателями иль с голода бы померли, как многие. Но о чем теперь жалеть. Ведь не вернешь, не исправишь.

Ей никто не писал, не присылал посылок, теплого белья. Словно отрезало от нее всю родню. На ее письма не отвечали. Боялись кого иль выкинули из памяти?

Лишь перед самым освобождением пришел ответ на ее за­прос из сельсовета, что мать умерла в тот год, когда Дашку увезли в Магадан. Немногим дольше прожил отец.

А единственный из троих братьев, вернувшийся с войны, проживает вместе с женой и детьми в отцовском доме.

Написала ему Дарья. Попросила принять ее. Умоляла: мол, некуда голову приклонить ей. Что не своею волей, а за родите­лей пришлось немцев принимать. И уж если есть в том ее вина, что живыми старики остались, пусть простит ее.